Из читательского дневника

Открываю список неотложных дел, с облегчением и большим удовольствием вычёркиваю в нём верхнюю строку и понимаю, что наконец-то могу с относительно чистой совестью приступить к тому, что никакого отношения к суетным повседневным хлопотам не имеет.  С прошлого года чесались руки добавить в свой дневник прочитанного запись о самой значительной, пожалуй, книге из тех, что попались мне в руки за последнее время.  Так вот этот пост - дубликат этой записи.

Без цитат мне не обойтись, но я постараюсь не злоупотреблять ими, хотя зачастую для этого приходится прилагать заметное усилие.  Цитаты я буду форматировать “вот так”.  Если же иногда я не буду выделять фрагменты текста книги таким образом, то это не будет попыткой присвоить себе чужие мысли, а будет сделано исключительно для краткости и плавности изложения.

Итак, “Аристономия” Григория Шалвовича Чхартишвили или, если вам угодно, Бориса Акунина.  Для удобства и как это теперь принято, я буду пользоваться акронимом АЧ, очевидным образом отсылающим нас к автору.

Для начала немного общих слов.  В аннотации к книге говорится “Борис Акунин (Григорий Чхартишвили) после сорока приключенческих произведений, наконец, написал первый серьёзный роман, которого давно ждали читатели и критики.”

Сам АЧ определил жанр своей книги как трактат.  Книга содержит, по сути, две параллельных нити: жизнеописание главного героя - Антона Марковича Клобукова, и написанные от его лица записи, которые он вёл “... не с конкретной целью, а просто чтобы дать выход мыслям, которыми не с кем поделиться. Лишь со временем созрело и окрепло чувство, говорившее: если я не сумею понять, объяснить сам себе всё это, тогда мое собственное существование, со всеми его радостями и несчастьями, открытиями и разочарованиями, взлетами и падениями, окажется потраченным впустую. Худший вид расточительства – провести жизнь на манер животного, даже не предприняв попытки в ней разобраться.”

Легко угадать, что рукой Антона Клобукова водил сам АЧ, лишь слегка прикрывшийся личностью своего героя, что обеспечило ему, возможно, бóльшую свободу в изложении своих мыслей.  Эти дневниковые записи и составили ту часть книги, которую АЧ собственно и определил как трактат.  Поначалу я довольно долго недоумевал, не видя очевидной связи между этими двумя линиями, и только постепенно стала проясняться роль “беллетристического” компонента книги: это тот исходный материал, который будучи обобщён, проанализирован и подвергнут многократной проверке, позволяет сформулировать, выкристаллизовать на его основе искомый закон или, по крайней мере, гипотезу.  Но это, без сомнения, только малая часть “экспериментального” материала.  Поскольку к книге я возвращался неоднократно, параллельно читая и другие акунинские произведения (прежде всего написанные им под псевдонимом Анна Борисова), то было легко увидеть, что он действительно шёл к своему варианту ответа на этот головоломный вопрос в течение многих лет.  Параллели, возникавшие в других текстах, были весьма прозрачны.  И это совершенно естественно: вопрос-то, как-никак, циклопического масштаба.

Забегая вперёд, сразу же скажу, что причина, по которой мне очень хотелось перечитать эту книгу “с карандашом в руках”, во многом совпадает с причиной, которая заставила Антона Клобукова вести свои записи на протяжении долгих лет его жизни.  Слово ему: ”От большинства меня отличает, вероятно, лишь привычка к письменной рефлексии, то есть потребность разобраться в важных вопросах бытия, излагая ход и результат своих рассуждений на бумаге. Я – продукт бумажной цивилизации; мысль и даже чувство становятся для меня реальными, лишь обретя вид строчек.”

Сохранившаяся у меня со студенческих времён привычка конспектировать услышанное/прочитанное - хороший способ понять, разобраться в “материале” намного лучше, нежели просто пробежать по нему глазами.  С годами этот простой метод многократно доказывал свою действенность, потому я всё больше и больше прибегаю к нему.  Написанный текст, кроме того, позволяет взглянуть на него как бы со стороны, особенно если дать ему “вылежаться”.  Этот взгляд со стороны, особенно если он придирчив и скептичен, - ещё один фильтр, помогающий отсеять случайное, наносное, не имеющее под собой более-менее прочного фундамента.

Я не буду касаться беллетристического компонента, занимающего бóльшую часть книги и безусловно интересного, чтобы сосредоточиться на главном - на трактате, где и излагаются результаты акунинских исследований.

Одна из причин, по которой я собираюсь не оставлять этот текст (во всяком случае, сейчас) только в своём рабочем дневнике, а всё же разместить его в нашем блоге, чисто технического свойства: вероятность того, что он будет увиден кем-то ещё, заставляет несколько более аккуратно относиться к формулировкам и тем самым, я надеюсь, увеличит шансы того, что следя за рассуждениями уважаемого Григория Шалвовича, мне удастся хоть в какой-то степени упорядочить и свои, пока ещё весьма бестолковые, сумбурные и невнятные мысли на эту тему.  А собеседник Григорий Шалвович редкостный.  Кроме того, поскольку он принимает участие в нашей беседе из-за страниц своей книги, то терпения ему не занимать.  И мне это очень даже на руку.

Обнародование своего текста в блоге, наряду с упомянутой выше дисциплинирующей функцией, обладает одним достоинством: оно обеспечивает полную анонимность читателя.  То есть тот, кто наткнётся на него и быстро поймёт, что всё это его ни в коей мере не интересует, может закрыть страничку на своём компьютере, совершенно не опасаясь покарябать моё авторское самолюбие.  Кстати, отличие чьих-либо интересов от моих ну никоим образом не меняет моё отношение к этому человеку.

Ну и, наконец, возможно, что для кого-то упоминание об этой книге окажется таким же счастливым событием, что и для меня.

Всё, достаточно обоснований и оправданий - вперёд к делу.

Открыв книгу и прочитав первые же строки введения, я понял, что это - моя книга.  До причин этого долго доискиваться не пришлось.

Первое.  Предмет трактата: “Начну с того, с чего и следует начинать – то есть, с ответа на основополагающие вопросы, которые так или иначе решает для себя всякий человек, даже если ни разу ни о чём подобном не задумывался. Речь, разумеется, идёт о смысле жизни. Я сказал «вопросы», потому что их, собственно, два: есть ли в нашем – моём – существовании некий смысл, выходящий за рамки животного выживания; и если смысл есть, то в чём он заключается?”  Вот так вот - ни много, ни мало.  Тот самый пресловутый, вечный, сакраментальный, затёртый до бессмысленности, головокружительно бездонный вопрос, напрямую заявленный без какого бы то ни было кокетства или жеманства.  Просто человек на склоне жизни решил разобраться с собой, без претензии на открытие мировой истины.  Ну как было не напроситься взять себя в попутчики!

Второе.  Тон повествования.  Спокойный, неторопливый, абсолютно искренний, выдающий безмерно уважаемое мною и совсем нечасто встречающееся свойство - интеллектуальную честность.

Третье.  Всегда, насколько себя помню, испытывал удовольствие, даже наслаждение, когда доводилось слушать умных, знающих, честных людей, профессионалов, не говоря уже о тех нечастых случаях, когда судьба дарила возможность общения с ними.  Особенно, если они умели говорить (писать) внятно, ясно и просто, за чем ясно виделся результат большой и кропотливой работы.

И, наконец, четвёртое.  Трезвый оптимизм АЧ.  Несмотря на всю кровь, грязь, ужасы, свидетелем (и зачастую объектом) которых был Антон Клобуков и которые были “визитной карточкой” двадцатого века, АЧ приходит к выводу, что прогресс всё же есть, и человечество движется в правильном направлении.

Чувство, возникавшее у меня при чтении этой книги, было подобно тому, что испытываешь, когда смотришь через запотевшее стекло и начинаешь его потихоньку протирать.  Пейзаж, который до того лишь смутно угадывался, начинает проступать всё более явственно, и вот наконец, если ты достаточно настойчив и терпелив, ты видишь его во всей его красоте.

Часто вздрагивал от ощущения, хорошо знакомого со студенческих времён: после многодневной и безуспешной борьбы с трудной задачей тебе показывают её решение, и оно оказывается простым, элегантным и потому прекрасным.  Эмоциональный шок прочно впечатывает в память не только собственно решение задачи, но и те чувства, которые испытываешь, созерцая его.  Если же “заглядыванию в ответ” не предшествовала та самая борьба и муки, то и увиденное решение не производит глубокого впечатления.  Только собственные упорные попытки (лучше - если они были безуспешны) докопаться до правильного ответа могут помочь увидеть красоту решения, предложенного кем-то, когда ты был уже готов сдаться.  А у меня уже было время “повозиться” с этой задачкой, поэтому “сравнить ответы” было тем более интересно, тщательно проверяя выкладки Акунина “на зуб”.  Над этой книгой очень хорошо размышлять (слово-то какое замечательное, почти забытое), в чём её большое достоинство и отчего чтение её - наслаждение.

В своих записках-конспекте я поступлю самым естественным образом: буду следовать авторскому делению книги на части.

Предисловие

Сразу же формулируется основной вопрос:

“С молодого возраста я начал ощущать, и чем дальше, тем сильнее, потребность – вернее даже долг – понять, зачем всё это (я, моя страна, мир, жизнь) существует, куда движется, есть ли в этом мучительном движении цель и смысл.”

Очень краткое перечисление главенствовавших в различные исторические эпохи течений и теорий (по мнению АЧ все они закончились крахом) приводит его к вот к такому вот выводу:

“Одно из двух: либо ответ на главный вопрос человеческого существования искали не там, где следовало; либо Кант ошибся, когда написал: «Первоначальное назначение человеческой природы заключается в движении вперед».

Мой трактат исходит из того, что Кант прав и «движение вперед» все-таки происходит. А кроме того, в этой книге будет рассказано, где, на мой взгляд, следует искать «ответ на главный вопрос»: на что человечеству можно надеяться, на что рассчитывать.”

Путь к окончательной версии ответа АЧ начинает с того, что формулирует свою “точку зрения на то, что являет собой «человек» и чем он отличается от прочих животных.”  Вот эта формулировка: “...человек – это существо, обладающее свободой выбора, а стало быть, всегда могущее измениться по отношению к себе прежнему – как в лучшую, так и в худшую сторону.”

Что такое хорошо и что такое плохо для всякого человека?  “...хорошо – всё, помогающее раскрыть самое ценное, что заложено в тебя природой; плохо – всё, что этому мешает.”

Тезис о свободе выбора и логически вытекающий из него вывод о личной ответственности человека за делаемый им выбор - сильное и далеко идущее заявление, могущее, в случае его принятия, поменять большое количество акцентов в толковании огромного количества социальных явлений и нашего отношения к ним.  Но это уже предмет отдельного трактата, а пока - отличная тема для “домашней работы”.

Обозначив точку отсчёта, АЧ сразу же формулирует вопрос: “Есть ли в истории человечества хоть какой-то прогресс, какое-то движение вперед в этом смысле?”  Констатируя, что сегодня поводов для оптимистического ответа меньше, чем даже сорок лет назад, он пишет “... я убежден: прогресс есть, человечество развивается в верном направлении, просто движение это не линейно и сопровождается рецидивами.”  Заметив, что развитие индивидуального человека состоит в смене мотиваций его социального и нравственного поведения, АЧ утверждает, что “В этих произошедших и еще предстоящих переменах и состоит истинный прогресс – в самосовершенствовании человечества как суммы личностей, из которых оно состоит.”  В ответ на ожидаемые и достаточно очевидные возражения он пишет “Конечно, я вижу завоевания прогресса не в том, что врагов государства в мои времена не сажали на кол, а расстреливали во рвах или отправляли в газовые печи. Завоевание прогресса в том, что в семнадцатом столетии жестокость была нормой, а сегодня она рассматривается как аномалия и преступление.”  Трудно с этим не согласиться.

И, наконец, АЧ очень осторожно высказывает свою главную мысль: сущностное различие между сообществами “... заключается в некоем внутреннем качестве, концентрация которого определяет стадию развития общества.  Именно это трудноопределимое Качество, которому я медлю дать название, и является темой исследования протяженностью во всю мою жизнь.”

Всё ещё обходясь словом Качество и готовя почву для его определения, АЧ рассматривает некоторые его проявления, возможные последствия обладания им отдельными людьми, а также делится вот таким наблюдением: “Не думаю, чтобы кто-то проводил статистические исследования в этой области, однако по моим жизненным наблюдениям из каждых ста явившихся на свет один будет абсолютно «светел» (то есть щедро, неиссякаемо одарен Качеством), один абсолютно «тёмен» (своего рода инвалид, душа которого неспособна эволюционировать), остальные же в разной степени «серы» и мимикрируют – светлеют либо темнеют – в зависимости от установившегося нравственного климата.”

Заканчивает вступление постановка амбициозной и интригующей задачи: “В своей книге я делаю попытку предложить метод, который позволяет анализировать, измерять и даже градуировать самый важный из параметров развития человечества.”  Меня, как человека абсолютно технического, такой подход к вопросу не мог оставить равнодушным, заметно повысив градус моего нетерпения и ещё более увеличив моё уважение к автору.

И, наконец, финальный аккорд: “Чтоб завершить вступление, мне осталось сделать только одно: дать название Качеству, этому драгоценному свойству, которое так медленно и трудно накапливается человечеством в ходе эволюции. Я ввожу этот новый термин, вполне понимая его неопределенность. К сожалению, ничего более корректного придумать я не сумел. Как ни странно, слово, в точности соответствующее этому понятию, отсутствует во всех знакомых мне языках.

Качество, от которого, как я убежден, зависит судьба человечества, я назвал «аристономией».”

На протяжении всей книги, чтобы избежать ненужных дискуссий и скептического фырканья, следует помнить о поставленной автором задаче: “... я не ставил и не ставлю задачи убедить в своей правоте всех; довольно того, что эта система помогает разобраться в проблеме мне самому.”

На пути к термину

Здесь АЧ рассказывает о своих поисках подходящего имени для Качества, которому он в начале своей работы дал “рабочее название” «достоинство».  Через некоторое время он почувствовал неудовлетворённость этим отождествлением, для объяснения которого ему пришлось “рассмотреть концепцию достоинства в её исторической перспективе и её нынешнем состоянии.”

Первые упоминания о схожем качестве появляются у римлян - преемников стоической школы.  У греков оно, похоже, не встречается вовсе.  В римской литературе категория dignitas встречается часто, но обычно как принадлежность высокого социального статуса.  Лишь в сочинениях Сенеки и Цицерона оно изредка встречается в общечеловеческом смысле, что позволяет примерно отнести начало представлений о развитии души к началу христианской эры.  Но раннее христианство идеей человеческого достоинства не интересовалось.  В средние века религиозные философы признавали за человеком достоинство “постольку и поскольку он несёт в своей душе частицу Бога, и уже поэтому с людьми нельзя обращаться как с предметами или скотами – это является преступлением против Господа.”  Этот подход был единственно возможным вплоть до начала кризиса тотальной религиозности, достигшего апогея к 18 веку.  В этот период существовал значительный разнобой в трактовке понятия достоинства, и АЧ приводит несколько его толкований различными авторами.  Канту принадлежит заслуга того, что он “утвердил в сознании общества идею о том, что человечество в целом и каждый его представитель в отдельности обладает достоинством уже в силу принадлежности к людскому роду.”  У этой концепции были и свои критики: Шопенгауэр, видевший в ней отсутствие этического базиса, Ницше, называвший эту идею «сентиментальным эгалитаризмом».  Маркс называл “«вопли» о человеческом достоинстве «бегством от истории в морализаторство».”

Зная историю России 20 века, когда правоверные марксисты в морализаторство не бегали и права на достоинство за своими гражданами не признавали, Акунину труднее присоединяться к числу критиков установившегося взгляда на достоинство как качество, достающееся каждому просто по праву рождения.  Не оспаривая такого взгляда на достоинство в юридическом смысле, АЧ всё же возражает, что по его мнению  “истинное достоинство не достигается одной лишь биологической принадлежностью к людскому роду, и в этом я отчасти согласен с мнением Шопенгауэра.”  Неудовлетворённость этим «вторым смыслом» приводит АЧ к тому, чтобы наполнить словосочетание «человеческое достоинство» третьим содержанием, заключающемся в том, что “достоинство есть не универсальная принадлежность человека, достающаяся всем от рождения, а некое индивидуальное качество, которое приходится выстрадать, вырастить в себе – и удается это далеко не всем.”  Подобным же образом трактовал достоинство Герцен, которого АЧ цитирует по малоизвестной статье его «Историческое развитие чести».  Подводя итог, АЧ пишет: “Итак, не статус и не естественное право, а внутреннее состояние, которое может вовсе отсутствовать или присутствовать, может развиваться или же, увы, утрачиваться. Вот тот аспект слишком расплывчатого и многозначного понятия dignitas, который является предметом моего исследования.”  Предваряя более детальное описание своего понимания достоинства, АЧ отмечает, что достоинство “продвинутого уровня становится для человека не только благом, но и тяжким, подчас опасным бременем.”

Некоторое время АЧ пользовался сокращением ЧСД (Чувство Собственного Достоинства) для обозначения Качества, но через некоторое время понял и его неадекватность.  Прежде всего ключевое слово «достоинство» его смущает этимологически, и он поясняет причины этого.  Пытаясь исключить эти причины, он обращается к другим известным ему языкам только для того, чтобы обнаружить, “что эта трудность имеет не внутрирусский, а вселенский характер.”  Не найдя ничего подходящего, АЧ понимает, “что правильней будет изобрести термин самому.”, воспользовавшись греческими корнями, понятными всякому мало-мальски образованному человеку.  АЧ в деталях описывает процесс построения своего символа, в результате которого и была получена “«Аристономия» – это закон всего лучшего, что накапливается в душе отдельного человека или в коллективном сознании общества вследствие эволюции.”

Выведение формулы

Разобравшись с термином, АЧ приступает к следующей задаче: “дать интересующему меня понятию точное определение.”  Причём требования очень жёсткие: “ … описательности и приблизительности недостаточно, если хочешь проанализировать явление и сделать его удобным для измерения.”

Начинает он с отдельного человека и постепенно выстраивает перечень характеристик, присущих аристоному.  “Эти характеристики делятся на две группы: первая определяет отношение к себе, вторая – к окружающим.”  Опуская комментарии АЧ, сопровождающие каждую из характеристик, привожу только конечный результат.

Первая группа качеств:

1. первым и притом основополагающим признаком такого человека является нацеленность на развитие, на самосовершенствование, то есть осознание цели своей жизни, стремление к Расцвету.
2. аристоном всегда обладает развитым самоуважением. Это чувство сильнее животных инстинктов, в том числе инстинкта самосохранения, и основывается на признании того факта, что на свете есть вещи более существенные, чем выживание.
3. чувство ответственности за свои поступки. Оно базируется не на стыде (то есть страхе жалко выглядеть в глазах окружающих), а на самоуважении (то есть страхе оказаться жалким в собственных глазах), поэтому действия аристонома не зависят от присутствия или отсутствия свидетелей.
4. умение владеть собой, способность к самоконтролю.
5. связанное с самообладанием, но все же особое и очень важное качество – стойкость перед лицом испытаний.

Вторая группа качеств:

6. уважение к окружающим.
7. эмпатия.

Окончательная формулировка выглядит следующим образом.

“Если собрать всё вышеизложенное воедино, формула аристономической личности выглядит следующим образом:

ЧЕЛОВЕКА МОЖНО НАЗВАТЬ АРИСТОНОМОМ, ЕСЛИ ОН СТРЕМИТСЯ К РАЗВИТИЮ, ОБЛАДАЕТ САМОУВАЖЕНИЕМ, ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ, ВЫДЕРЖКОЙ И МУЖЕСТВОМ, ПРИ ЭТОМ ОТНОСЯСЬ К ДРУГИМ ЛЮДЯМ С УВАЖЕНИЕМ И ЭМПАТИЕЙ.

Каждая из этих характеристик является непременной. Отсутствие или недостаточная выраженность хоть одной из них означает, что человек находится на пути к аристономии, однако еще не вполне достиг ее.”

Далее АЧ приступает к “экспериментальной проверке” своей формулы - необходимому этапу научного исследования.  Чтобы доказать, что каждое из качеств является неотъемлемым компонентом аристонома, он обращается к литературным персонажам, а также к реально существовавшим людям, каждый из которых лишён одного из этих качеств.

Среди его “подопытных кроликов” оказываются, например, штабс-капитан Максим Максимович из лермонтовского «Героя нашего времени», князь Мышкин из романа «Идиот», Пьер Безухов, три сестры из одноимённой пьесы Чехова.

Следующая по сложности задача - выведение формулы аристономического общества, которое АЧ для краткости предлагает назвать «аристополисом».  Подразумевая в этом контексте под “обществом” ту или иную страну, он с ходу заявляет, что “на свете не существует и никогда не существовало страны, которую можно было бы счесть соответствующей стандартам аристономического государства”.

Первой попыткой “сформулировать квазиаристономические принципы на общепланетарном масштабе” АЧ считает Лигу Наций.  Обращаясь к сегодняшней Организации Объединённых Наций, АЧ видит её ценность “в том, что она провозглашает и распространяет аристономические идеи, изложенные в «Декларации прав человека». Тем самым людскому роду задается правильный вектор движения, а это уже немало.”

Просматривая список характеристик аристономической личности и примеряя каждую из них (в адаптированном виде, конечно) к обществу, АЧ приходит к выводу, что все из них остаются необходимыми, но в случае государства этого набора признаков недостаточно.

Перечень дополнительных условий:

1. обязательным условием аристономии государства является его экономическое процветание.
2. государство не может лишь декларировать принципы и законы, оно должно обеспечивать их соблюдение.
3. на период, пока в мире аристополисы будут сосуществовать со странами менее высокого развития, совершенно обязательным останется еще одно условие: военная мощь.

Окончательное определение аристономического государства получилось таким:

“АРИСТОПОЛИСОМ МОЖНО НАЗВАТЬ СТРАНУ, ЕСЛИ ОНА ОБЕСПЕЧИВАЕТ ДОСТОЙНОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ И ПОЛНОЦЕННОЕ РАЗВИТИЕ СВОИХ ГРАЖДАН; СУЩЕСТВУЕТ В СООТВЕТСТВИИ С ТВЕРДЫМИ МОРАЛЬНЫМИ НОРМАМИ И СПОСОБНО ЭТИ ПРИНЦИПЫ ОХРАНЯТЬ; ОБЛАДАЕТ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОТВЕТСТВЕННОСТЬЮ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ВЫДЕРЖКОЙ; ЗИЖДЕТСЯ НА СОЛИДАРНОСТИ И ПРОЧНОСТИ ОБЩЕСТВА; ОТНОСИТСЯ К ДРУГИМ СТРАНАМ С УВАЖЕНИЕМ И ЭМПАТИЕЙ, НО ПРИ ЭТОМ СПОСОБНО ЗАЩИТИТЬСЯ ОТ АГРЕССИИ.”

Частица Бога?

Заранее оговорив свой дилетантизм в вопросе, АЧ тем не менее приступает к обсуждению следующего вопроса, который, как он пишет, он не может не упомянуть.  Он обращается к двум направлениям “философии, из века в век пытавшейся объяснить стремление человека к духовному развитию – то есть, согласно предложенной мною терминологии, к аристономии.”

“Со времён Древней Греции существуют две концепции аристономического импульса нашей души.

Первая из них, идеалистическая, объясняет это возвышенное устремление Промыслом некоего Высшего Существа, поместившего в нашу душу частицу Себя – благотворное семя, из которого может произрасти дивный цветок человеческого совершенства.

Вторая концепция понятием «Бог» не оперирует, а исходит из того, что чувство достоинства возникает и развивается в человеческом сознании само собой – под воздействием внутренних и внешних обстоятельств.  Эту школу я назову «автаркистской», поскольку она рассматривает человека как существо совершенно автономное.”

АЧ излагает доводы приверженцев первой концепции, “к числу которых относится целая плеяда лучших, благороднейших умов человечества.”  Начинает он с этической теории Платона.  “Наивысшим благом для человека Платон считал эйдемонию, достижение счастья, под каковым понимается внутренняя гармония и добродетельность – то есть та же аристономия. … Человек не равен Богу, говорит философ, но может сделать себя богоподобным.”

В эпоху зрелого Ренессанса и зарождения идей гуманизма всё смелее начинает звучать голос сторонников противоположной концепции, оппонирование которым пошло мыслителям идеалистического направления на пользу, заставив их проверить свои аргументы, приспосабливая их к возросшим потребностям ума.  Наиболее убедительным из них, как считает АЧ, был Блез Паскаль.  Его старший современник, Рене Декарт, вывел собственное доказательство существования Бога, то есть использовал аргументы не веры, а разума.  Такая постановка вопроса в семнадцатом веке была возмутительной.  Эпохальные открытия науки продемонстрировали, что основа мировоззрения - сомнение во всём.  В скептицизме и рациоцентризме Декарта ощущается окрепшая уверенность человека в своих способностях, некое внутреннее взросление.

В восемнадцатом столетии появляется доктрина «рационального богословия», призванная, вслед за Декартом (а не Паскалем) привести Веру и Разум к согласию. Лучше всего это удалось Иммануилу Канту, который неслучайно почитается создателем современной концепции человеческого достоинства.  Основа кантовой этики состоит в том, чтобы верить в Бога, не самоуничижаясь, не теряя уважения к себе и ко всему человечеству.  “Иммануилу Канту принадлежит заслуга важнейшего антропологического открытия: главным личностнообразующим качеством человека является чувство нравственного достоинства, то есть – по моей терминологии – потенциал аристономического развития.”

Рассматривая воззрения религиозных философов, некоторые положения которых сходны с аристономическим пониманием миссии человека, АЧ объявляет себя убеждённым приверженцем “позиции, при которой человек ни на кого кроме себя не уповает и ответственности не перекладывает.”

Завершая этот краткий экскурс, АЧ пишет, что мы учимся жить собственным умом, набивая при этом шишки и исправно делаем это “в нашем безбожном двадцатом столетии, убивая и калеча себе подобных десятками миллионов, претворяя в жизнь чудовищно человеконенавистнические теории, изобретая оружие массового уничтожения.

И тем не менее, сквозь кошмар и хаос, я вижу некий важный прорыв в нашем коллективном сознании. Заключается он в том, что панический лозунг Достоевского «если Бога нет, всё дозволено» уже не кажется человечеству неоспоримой истиной. Слово «Бог» не используется ни в Декларации ООН, ни в конституциях большинства демократических государств. Оказывается, мы и без веры в Страшный Суд пришли к пониманию, что жить нужно цивилизованно, уважая себя и окружающих, самосовершенствуясь – то есть по законам аристономии. Не из страха перед загробным наказанием, а по внутреннему убеждению.”

Развитие автаркистского направления

“Рассматривать это направление аристономической мысли следует как свидетельство постепенного созревания человечества, на всех этапах повторяющее внутренний рост отдельного человеческого существа, которое медленно переходит из возраста в возраст к всё большей самостоятельности в суждениях и решениях.”

Отмечая, что следовало бы вести эту философскую линию от от эпикуреизма и стоицизма, АЧ откладывает более подробное описание взглядов этой школы до другой главы, объясняя это тем, что эта “нить, идущая от Эпикура, Сенеки или Марка Аврелия, надолго прервалась.”  Исходным пунктом современной автаркистской философии АЧ считает гуманистов Возрождения.  “Концепция гуманизма сводится к тому, что в фокусе философской мысли после тысячелетнего перерыва вновь оказывается не Бог, а человек. Что он такое? В чем его природа? Так ли он низок и жалок, как утверждают христианские вероучители? Так ли уж греховен?”  Поначалу все открытия проверялись на соответствие законам Бога, но со временем Разум осмелеет настолько, что перестанет принимать в расчёт концепцию Всевышнего.  Это сопровождалось и некоторым “головокружением от успехов”, переоценкой своих возможностей.  Политическая теория Макиавелли, например, как образец “голой рассудочности, отказавшейся от морали как чего-то избыточного.”  Преодоление этих “перегибов”, выраженное во взрослении нравственного чувства, произойдёт гораздо позже.  Но именно в эту эпоху идея достоинства начинает выводиться “не только из богоподобия души, но и из способности человека делать выбор между достойными и недостойными поступками”.  АЧ особенно отмечает заслуги в этом итальянского гуманиста Джованни Пико делла Мирандола (1463–1494), считая его основоположником современной концепции человеческого достоинства. Мирандола родился в семье владетельного графа моденского и поэтому мог более или менее свободно пестовать свои идеалы, свободомыслие и страсть к познанию.  “Для Мирандолы и его последователей человек – существо, которое, к добру ли, к худу ли, но само себя «перерождает».”  АЧ особо подчёркивает, что “взгляды моденца важны еще и вот чем: они принципиально отличаются от современной религиозной или юридической доктрины человеческого достоинства. У Мирандолы это качество не считается чем-то безусловным, достающимся каждому по праву рождения; оно появляется и развивается в результате поступков, сознательных действий, внутренней эволюции – именно так трактует его и данная книга.”  Папа римский велел внести текст Мирандолы в список запрещённой литературы.

С 18 века, когда церковная цензура перестала быть опасной, набирает силу воинствующий антиклерикализм, сменяющийся презрительным равнодушием к идеалистическому мировоззрению.  В 19 веке идея республиканского устройства как наиболее соответствующего человеческому достоинству окончательно утвердилась и с тех пор всерьез никем не оспаривается.  “ … эта победа принесла не только благие, но и трагические последствия. Многие властители дум, увлекшись логическими умопостроениями, выплеснули вместе с водой ребенка – то есть, ратуя о прогрессе человечества, исключили из своих теорий фактор человечности.”

Основные ветви внутри автаркисткого лагеря, по АЧ, таковы:

1. идея, предполагавшая, что весь корень проблемы – в условиях материального существования человека. Отсюда произошла вся вульгарная социология, сводившая рост человечества к условному рефлексу: лучше корм и мягче подстилка – выше духовная организация.
2. спенсерианская идея о том, что «добрая воля» (она же эмпатия) для человека менее важна, чем рациональность и чувство ответственности. Развитие человечества уподобляется естественному отбору в природе. Имеет смысл помогать лишь тем членам общества, кто в принципе способен к развитию, а паразитизм поощрять незачем.
3. марксизм, в антропологическом отношении являющийся одной из разновидностей автаркизма. Здесь прогресс человечества отождествляется с идеей социальной справедливости и предельно рационализированного общественного устройства, в котором каждому члену отведены свое место и своя функция. Бесперспективность этой модели в наши дни далеко еще не очевидна, несмотря на все сбои и трагические издержки подобного пути.
4. активно наращивает силу идея всеобщего равенства людей, достоинства как неотъемлемого и естественного права каждой личности вне зависимости от ее усилий и заслуг. Современный западный мир, далее всего продвинувшийся на пути к аристономическим идеалам, придерживается именно этого принципа, в котором несомненно многое верно.

“В заключение же этой главы ограничусь констатацией, что к нынешнему периоду истории преобладающим стал взгляд на человека как на полностью автономное, свободное в выборе решений существо, для которого религиозные убеждения большой важности не имеют. Идея личного достоинства сменила идею Бога в качестве главной общественно-этической ценности.”

«Прототипы». Идеальный человек античности: философ

АЧ приводит исторический обзор представлений о том, какими качествами должен обладать «правильный» человек.  Начинает он с античности.

“Представление о том, что понятие арете (идеального качества) может быть применимо не только к скакуну, кораблю или зданию, но и к личности, возникло в V–IV веках до христианской эры. Пошедшая из Афин мода на философию означала, что человеку захотелось разобраться в устройстве своей души, посмотреть на себя со стороны.”

Сократо-платоновская система взглядов.  “Идеальный человек-философ наделен умеренной любовью к мудрости, а также мужеством, достаточным для того, чтобы поступать в соответствии с голосом мудрости. Мудрость же – это понимание Добра, которое есть гармония между всеми элементами сущего.

Верный путь в жизни – не гоняться за богатством и успехом, а концентрироваться на самоусовершенствовании.”

Идеальный человек Аристотеля прежде всего избегает крайностей.  В его этической системе умеренность, которой Сократ придавал важное, но не первостепенное значение, обретает главенствующий статус и торжественно именуется «золотой серединой».

Эпикур ставит очень скромные задачи: забыть об улучшении мира, озаботиться улучшением самого себя.  Формула правильной жизни, по Эпикуру, складывается из атараксии, то есть отсутствия страха, и апонии, отсутствия страдания. Нужно ни от кого не зависеть, но хорошо бы жить в окружении друзей.  Вот, собственно, и всё.  Под удовольствиями Эпикур имеет в виду не радости плоти, а духовные наслаждения: мыслью, умной беседой, благожелательным приятием мира во всей его полноте.  Не нужно желать многого.  Чем меньшим ты довольствуешься, тем счастливее твое существование.  Человек, живущий по этому принципу, истинно свободен.  У Эпикура был сад, в котором он вёл умные разговоры с друзьями, и большего он от жизни не требовал.  Система Эпикура – абсолютный минимум этического выживания.

Стоицизм: мужество.  Уровень требований к личности у стоического идеала гораздо строже. Нравственный образец Стои – не философ, то есть «любящий мудрость», а софос, то есть «мудрец», существо законченное и совершенное. Ему не надо любить мудрость или стремиться к ней, ибо он ею уже обладает. Такой человек неуязвим для ударов судьбы.  Его не способны испугать или хотя бы просто опечалить нищета, злоба, болезни или смерть.  Всё, чего так жаждут обычные люди – богатство, наслаждения, любовь, долголетие, – в глазах софоса не имеет ни малейшей ценности.  Он и так обладает эйдемонией, то есть абсолютным счастьем.  Оно заключается в понимании добродетели и следовании её нормам.  Софос немыслим без жесткой нравственной дисциплины, высокого ума, беспристрастия и неколебимого мужества.

Цицерон: чувство долга.  Жизнь всякого человека сопряжена с исполнением долга, в чём и заключается нравственный смысл человеческого существования.  Главная коллизия, подстерегающая нас, это столкновение «нравственно-прекрасного» с «полезным»; правильно устроенный человек обязан сделать выбор в пользу первого, а не второго.  Цицеронов «муж добрый» (vir bonus) – не просто идеальный человек, но ещё и идеальный гражданин.  Более того, долг перед отечеством и родителями (что для римлянина понятия неразрывные) ставится на первое место среди человеческих обязанностей.

Сенека: стойкость.  Беден тот, кто считает себя бедным, пишет Сенека, а истинный мудрец ни в чём нужды не испытывает, он богаче любого богача.  По Сенеке (потом эту идею разовьёт Кант), необходимо проводить различие между понятием «цены» (pretium) и «ценности» (dignitas).  Ценой обладают блага тела, которые относительны, ибо могут быть большими или меньшими.  Ценность добродетели абсолютна, неизменна и не имеет эквивалента для обмена.  Цель человеческой жизни – совершенствовать в себе лучшую часть своей натуры, где обитает достоинство.  Не бесчувствие и не равнодушие, а стойкость – вот главное качество идеального человека.  Стоик, в отличие от эпикурианца, не боится любить кого-то или дорожить чем-то истинно важным, но должен быть готов вынести боль утраты.

Марк Аврелий: пусть меньше, но лучше.  Взгляды императора изложены в его записках, предназначенных не для публикации, а для самого себя.  Формулировки точны и безукоризненны.  Суть человеческого бытия изложена с римской лаконичностью: «Сел, поплыл, приехал. Вылезай!».  Главная цель жизни – духовный поиск и самоусовершенствование.  Непременное условие этого поиска – самодостаточность.  Надо быть стойким под ударами судьбы, а чтобы достичь этого, следует руководствоваться безошибочным принципом: «Поступать во всем, говорить и думать, как человек, готовый уже уйти из жизни».  Конечная цель твоей деятельности не столь уж существенна; главное – идти к ней с достоинством.  «Царь-философ», управляющий великой империей, не ставит перед собой великих задач.  В этом-то идеальный человек стоицизма и расходится с человеком всецело аристономическим.  Аристоном наступателен, он верит в победу над любыми обстоятельствами и знает, как её достичь. Стоик же заведомо оборонителен по отношению к жизни; он знает, что проиграет в битве с действительностью, и озабочен лишь тем, чтобы и в поражении не потерять лица.

Победить Зло и Хаос, царствующие в мире, невозможно, поэтому нечего и пытаться; совершенно достаточно одержать эту победу внутри самого себя – вот лозунг протоаристономического человека античности. В эпоху Греции и Рима считалось, что задача эта хоть и трудна, но личности разумной и волевой она под силу.

В последующее тысячелетие эта, в общем-то, скромная планка, покажется недостижимо высокой.  Вслед за погружением в дикость и варварство «темных веков» у европейца сильно поубавится самомнения.  Этический идеал Средневековья по аристономической шкале будет стоять существенно ниже античного.

В самом начале книги АЧ обозначил свою позицию, заявив “По моему убеждению, счастливой можно назвать жизнь, если она была полностью реализована, если человек сумел раскрыть свой Дар и поделился им с миром.”  В сноске к этой фразе, правда, есть оговорка: “Я признаю, что счастье бывает и другого происхождения – дарованное счастливой любовью, этим волшебным заменителем самореализации.  Если бы не свет и тепло любви, жизнь большинства людей, до самой смерти не нашедших себя, была бы невыносима.  Предполагаю, впрочем, что способность любви – тоже Дар, которым обладают не все и не в равной мере.  Однако я не могу углубляться в этот особый аспект, поскольку никак не являюсь в нем экспертом.  Мне почему-то кажется, что в природе любви способна лучше разобраться женщина.  Во всяком случае, я бы прочитал такой трактат с интересом.”

Конец конспекта

P.S. АЧ всё-таки преодолел в себе скромность и нерешительность, посвятив этому “счастью другого происхождения” вторую книгу, которую он так и назвал - Другой Путь.  Я её уже прочитал.  Если достанет сил и времени, очень хотелось бы также вернуться к ней “с карандашом в руках”.  А на днях уже вышел и третий том.  Не успеваю.

Подводя итог, надо ответить по крайней мере на два вопроса:

• насколько мне близка позиция АЧ и его выводы;
• если я разделяю его взгляды, то каков результат применения семи сформулированных им критериев к себе самому.

Ответ на первый вопрос - безусловное ДА.  Со вторым несколько сложнее.  Точнее, заранее можно было сказать, что удовлетворить всем семи - задача почти неподъёмная.  Но список этот - прекрасное мерило и отчётливо сформулированная цель.  Движение к ней - достойная задача.