Что-то мы зачастили с нашими публикациями. Причина проста: приближается время переезда на "летние квартиры", и тогда распорядок жизни будет совсем иной: уже и допоздна не засидишься, когда хочется, да и день будет заполнен другими заботами. Поэтому спешу ухватить последние денёчки, а то начатое так и останется незавершённым. А начатое - это конспект второй книги из серии "Семейный альбом" Акунина: "Другой Путь". Без долгих рассуждений - сразу к делу.
Вернувшись к вынесенному в сноску вступительному комментарию в “Аристономии”, где он отказывается от попытки углубиться в рассмотрение возможной альтернативы данному им определению смысла жизни, АЧ (в образе Антона Клобукова, и я буду в определённой степени считать эти два имени взаимозаменяемыми) всё же принимается за этот труд, оправдывая это тем, что “никто так и не написал трактата о любви, который давал бы удовлетворительный ответ на занимающие меня вопросы.” При этом он предварил свою попытку совершенно недвусмысленным признанием: “Я по-прежнему чувствую свою удручающую бездарность в сфере, касающейся сложных, по большей части нерациональных движений души – будто я дальтоник, которому предстоит рассуждать о колористических гаммах, или глухой, решивший стать музыкальным критиком. Но, как говорится, нужда заставила.”
Не вдаваясь в обстоятельства, заставившие Антона пересмотреть своё первоначальное решение, перейду непосредственно к делу. Прочитав о заявленной во вступлении теме этой части трактата, я, признаюсь, на мгновение задумался, решая, стоит ли читать дальше. И ещё где-то на заднем плане мелькнула мысль - может быть, это хорошо замаскированная шутка? Но нет, всё вполне серьёзно, так что, усевшись поудобнее и слегка заинтригованный, продолжил чтение. Тема любви в ещё большей степени, пожалуй, нежели смысл жизни, истоптана-изъезжена-разжёвана-перелопачена. К тому же я никогда не причислял себя к лагерю Лириков (правда, и к Физикам тоже не решался), а тема эта в моём понимании не только безусловно ассоциируется именно с лирикой, но и безраздельно ей принадлежит. Так что трудно было представить себе эту интимную, как правило романтическую, в высшей степени эмоциональную сферу жизни в качестве объекта формального исследования. А будучи уже знакомым по “Аристономии” с подходом АЧ, я понимал, что и тут он будет действовать сходным образом. Но именно это (на самом деле только кажущееся) противоречие ещё более подогрело моё любопытство, а заметно возросший после прочтения “Аристономии” авторитет АЧ решил все оставшиеся сомнения в пользу “Другого Пути”.
Как и при конспектировании “Аристономии”, я полностью опускаю беллетристическую часть трактата, и буду оставаться строго в рамках записок самого Антона - частей книги, именуемых “Из клетчатой тетради”.
Антон (тут всё-таки более уместно ссылаться именно на него) обещает постараться обойтись без автобиографических подробностей. “Не из опасения, что мою рукопись прочтут чужие глаза (я пишу в трактате вещи несравненно более рискованные), а потому что в теоретическом исследовании личный опыт может оказаться вреден и увести в сторону – от общего к частному, от универсального к феноменологическому.
Я буду писать не про свою любовь, а про любовь как явление, частным случаем которой были выпавшие на мою долю переживания. (Заодно, может быть, пойму, до какой степени они типичны и что я делал неправильно.)”
Вступая на этот опасный путь, Антон, ещё раз признав то, что чувствует себя полным профаном, решает пунктуально следовать известной методике. “Сначала нужно определить цель изысканий: сформулировать вопрос или вопросы, на которые хочешь найти ответ. Затем – составить список литературы, включив туда труды авторов, которые считаются знатоками темы. По ходу чтения будут непременно возникать собственные суждения, ремарки и мысли. Потом обозначатся и первые выводы: поначалу робкие, но к концу всё более определённые. Точно таким же способом в разное время я изучил множество разных дисциплин и раскрыл некоторое количество научных загадок. Отчего же не применить проверенный метод и для анализа загадки, именуемой «любовью»?”
Всё это очень знакомо и сомнению не подлежит, так что пока всё хорошо. Последовательность же, с которой АЧ придерживается выбранного метода, достойна всяческого уважения.
Вкратце повторив выведенные им в первом томе признаки аристонома и признавая, что “Это весьма строгий кодекс, условиям которого соответствуют очень немногие.”, АЧ снижает уровень безнадёжности, приоткрывая другую дверь: “Очевидно, что на свете гораздо больше тех, кто обретает жизненный смысл и счастье благодаря любви. Уже потому этот Путь заслуживает не менее скрупулезного изучения, чем аристономический.”
Не могу удержаться, чтобы не процитировать ответ АЧ на расхожее скептическое фырканье, которое, уверен, мгновенно срывается с языка у многих, узнавших о теме исследования. Вот он: “Многие скажут: «Не усложняй, умник. Просто люби, как можешь, и старайся, чтобы тебя тоже любили. Вот вся премудрость». Однако же я вслед за Сократом считаю, что, если человек не попытается осмыслить свою жизнь во всех её проявлениях, она так и останется бессмысленной.” Блестяще! А дальше каждый выбирает для себя.
“Углубившись в тему, я обнаружил, что, хоть любят или пытаются любить почти все, мало кому удается найти «настоящую любовь», а уж тех, кто обрел «настоящую настоящую любовь» (я потом объясню значение этого странного термина), и вовсе единицы.”
“В мировой культуре тема любви занимает больше места, чем даже религия. Любовь, собственно, и является культом, которому человечество служит с не меньшим пылом, чем Иисусу, Аллаху или Будде. В современном мире она безусловно значит больше, чем Вера.”
И, как и было обещано, первым шагом обозначаются задачи, “решение которых я надеюсь найти, приступая к своему исследованию.
Их две.
Задача-минимум может быть изложена в следующем виде:
«Каковы параметры любви, которая могла бы стать Другим Путём, то есть полноценным субститутом аристономии, позволяющим личности достичь самораскрытия и счастья?»
Такую любовь я буду обозначать аббревиатурой «НЛ», «Настоящая Любовь».”
Предваряя формулировку второй задачи пояснениями, суть которых сводится к неразрешимости коллизии между следованием своим принципам и благом, а то и жизнью близких людей, АЧ пишет:
“Вот вторая задача, несравненно более сложная, чем первая. Признаюсь честно, что она повергает меня в трепет своей трудноразрешимостью:
«Бывает ли такая любовь, которая позволяет человеку не отказываться от аристономического принципа существования?
Я буду называть такую любовь, если она вообще возможна, «ННЛ», то есть «настоящей Настоящей Любовью».
Следуя за АЧ, я буду отмечать продвижение вперёд, к ответам на эти вопросы, теми же вехами, что и он.
Предмет исследования: любовь и Любовь
Совершенно резонно упомянув о разноголосице в определении понятия “любовь”, АЧ, строго придерживаясь выбранной методики, начинает с того, с чего и дóлжно начинать всякое исследование: “необходимо вначале как можно точнее определить, какую именно любовь я выбрал в качестве предмета исследования, и во избежание путаницы отделить её терминологически от всех других «любовей».”
Сначала, проиллюстрировав примерами, он отметает “«любовь к своему делу», «любовь к каше», «любовь к Ленину-Сталину» и «любовь к бабуле» – совершенно отдельные классы любви.”, как не имеющие отношения к предмету исследования. Попутно он отмечает, что древние греки “называли сущностно несходные сердечные привязанности разными словами.”, что способствовало уменьшению путаницы. АЧ же исследует любовь, которая “ведёт свою генеалогию от античного эроса.”. Откладывая описание исторической эволюции эроса, он лишь замечает, что “душевное состояние, которому посвящена моя вводная глава, относится именно к эротическому изводу любви и обозначает комплекс эмоциональных, физиологических, мировоззренческих и психических отношений, возникающих между мужчиной и женщиной.
Для того чтобы отличить свою любовь от всех других, в том числе самых прекрасных, я не буду придумывать особого слова, как мне пришлось поступить с «аристономией». Я просто во имя ясности введу заглавную букву: Любовь, Любить, Любимый.”
АЧ приводит некоторые из нескольких десятков выписанных им определений слова “любовь”, в конце концов высказывая своё мнение, что “Возможно, честнее всех поступил «Оксфордский словарь», написав: «Психологи, возможно, поступили бы мудро, если бы отказались от ответственности за анализ этого термина и предоставили это поэтам».”
Прокомментировав различные варианты определения, АЧ приводит своё:
“Настоящей Любовью (НЛ) я буду называть возникающую между двумя людьми связь, которая обусловлена неодолимой потребностью расширить рамки своего «Я» и превратить его в «Мы», то есть создать некое новое качество, новую общность.
Все виды любовных отношений, не стремящиеся к образованию такого союза или не выдерживающие испытаний, в это понятие я не включаю – пусть остаются просто «Любовями».”
Выведя “просто любовь” из круга своих интересов, АЧ для начала пытается “разобраться в истории, философии и практике Настоящей Любви, отделив её от всевозможных разновидностей Любви ненастоящей.”, и с этой целью кратко перечисляет самые распространённые точки зрения: эволюционной биологии, теологии, психологии, социологии. Особенно интересны и важны попытки объяснить любовь, предпринимаемые философией – “вероятно, самой главной из наук, ибо она берёт на себя очень трудную и важную миссию: предложить нам такую версию бытия, которая сделала бы человеческую жизнь осмысленной и плодотворной, избавила бы нас от экзистенциального страха и прибавила нам мужества – ведь объяснённое и понятное пугает меньше, чем неизведанное и иррациональное.”
“Философия любви давно выделилась в своего рода субдисциплину, изобилующую самыми разными толкованиями, от грубо-материалистических до весьма затейливых. Я посвящу обзору этих версий всю следующую главу.”
К идее НЛ, восходящей корнями ещё к Аристотелю и Платону, сделал существенное дополнение Владимир Соловьёв, выделивший три вида отношений такого типа:
“Это, во-первых, Любовь нисходящая (amor descendens), которая отдаёт больше, чем берёт; Любовь восходящая (amor ascendens) – преимущественно берущая, а не дающая; и наконец Любовь равная (amor aequalis) – при которой каждый даёт и получает в равной мере.”
С небольшими оговорками АЧ относит к категории НЛ лишь третий вид.
“Итак, с моей точки зрения, Настоящая Любовь – это федерация двух равноправных автономий, которые не поглощают, а дополняют и развивают друг друга.”
Признавая, что этот взгляд не является единственным или преобладающим, АЧ предваряет его обоснование историческим обзором.
Краткая история Любви
Первая инкарнация
Самая ранняя из “дошедших до нашего времени концепций любви была космогония Парменида, созданная в начале пятого века до нашей эры. Философ считал Эрос, силу любви, регулятором всего сущего, ибо под воздействием этой энергии оба вселенских начала, Свет и Тьма, связываются между собою, растут или ослабевают.”
По Эмпедоклу (490–430 гг. до н. э.) четыре первоосновных элемента - огонь, воздух, вода и земля - находятся под влиянием двух начал: любви и ненависти.
Примечательно, что первые философские трактаты, посвященные чувству, которое люди испытывали и желали как-то себе объяснить, по форме были поэмами.
Платонов «Пир» (385–380 гг. до н. э.) - основополагающий текст, от которого ведут свою генеалогию большинство позднейших теорий любви. Устами двух ораторов, Сократа и Аристофана, Платон излагает концепции, на которых так или иначе будут базироваться главные направления любовной философии, которые АЧ определяет как эгоцентрическое и симбиотическое. Суть речи Сократа сводится к тому, что основа любви – стремление к прекрасному, которого человек не обнаруживает в себе и предполагает обрести в партнёре. Аристофан рассказывает легенду об андрогинах, рассечённых Зевсом надвое. С тех пор эти две половинки некогда единой плоти бессознательно ищут друг друга, желая вновь воссоединиться. “Таким образом, по Сократу Любовь – это голод души по Красоте; по Аристофану – стремление к созданию новой сущности.” АЧ называет «сократические» теории Любви эгоцентрическими, оговариваясь, что “душа может голодать вовсе не обязательно по красоте и чему-то похвальному.” Определяющим является «голод». «Аристофанический» же взгляд на природу Любви предполагает симбиоз двух стремящихся друг к другу личностей.
Ранняя христианская теология, почитавшая за единственно прекрасную сущность Бога, признавала приемлемой только любовь к Всевышнему, Любовь же полагала грехом или необходимым злом.
Античные мыслители, продолжатели сократовской линии возвышающей любви, не отвергали физиологической стороны любовных отношений, относясь к ней безо всякого осуждения, однако ставили «филос»(нечувственную и не обусловленную родством любовь к друзьям, к определённым занятиям или к системе взглядов) выше «эроса».
Великий Аристотель относится к той же школе, менее строго относясь к человеческой телесности, однако же признавая лишь спокойную и разумную привязанность «филос», осуждая самозабвенный и обсессионный «эрос».
Осторожный Эпикур тоже видел в Любви одну только опасность. Он советовал влюблённым поскорее жениться, ибо повседневность, деторождение и хозяйственные заботы быстро избавляют отношения от страсти, заменяя её эмоцией более надёжной и здоровой – дружеским расположением (то есть опять-таки «филосом»).
Насколько такая точка зрения естественна для философов - существ головного устройства, привыкших всё рационализировать, настолько примечательно, “что в эпоху античности и поэты, которым, казалось бы, по складу ума и темпераменту следовало бы возвеличивать Любовь, относились к ней с изрядной настороженностью – гораздо приземленней и, я бы сказал, циничней, чем философы.”
В качестве примера АЧ ссылается на взгляды Лукреция и Овидия, считающихся большими авторитетами в вопросах Любви. Такое отношение к Любви АЧ безусловно считает нисходящей ветвью эгоцентрической линии, и определяет его как «скептическое».
Бóльшую часть Средневековья АЧ из краткого обзора философии любви вычёркивает, “поскольку в трудах отцов церкви, от Блаженного Августина до Фомы Аквинского, речь шла только о любви божественной. Собственно Любовь на время будто исчезла.”
“Можно сказать, что первая инкарнация Любви в западной эйкумене продолжалась примерно тысячу лет и закончилась вместе с античностью. На следующие полтысячелетия Любовь умерла или, по крайней мере, впала в глубокую и длительную гибернацию.”
Вторая жизнь Любви
“Реинкарнация Любви произошла в Окситании (современной южной Франции), наиболее зажиточном и культурно развитом регионе средневековой Европы, где в XI–XII веках возникла мода на «куртуазную Любовь», которая на провансальском языке называлась fin’amor, то есть красивая или утончённая Любовь.”
Далее АЧ перечисляет факторы, способствовавшие этому.
Куртуазную Любовь можно разделить на две категории: «земную» и «идеальную». Первая была лишь методом ухаживания и в сущности разница с «практическим любовеведением» Лукреция или Овидия тут невелика.
Однако возникла и другая разновидность куртуазной Любви, которую скорее можно возвести к сократовско-платоновскому служению возвышенной Красоте.
Конечно же, и «земная», и «идеальная» разновидности fin’amor целиком относились к «эгоцентрическому» направлению Любви, поскольку реальная женщина с её чувствами и мыслями была лишь предметом обожания и поклонения; в центре действий и переживаний всегда мужчина. Этот этап обозначил серьёзный сдвиг в сознании европейцев: жизнь духа получила возможность концентрироваться не только на религиозно-божественном поиске, но и на попытках установить эмоционально-психическую связь между мужчиной и женщиной. Это был “первый шаг к сближению половинок аристофанова андрогина.”
Большое влияние на умы и обычаи оказала литература. “Многочисленные рыцарские романы, описывающие служение Прекрасной Даме, а также баллады и сказания трубадуров, бардов, миннезингеров на протяжении нескольких веков являлись чуть ли не единственным культурным развлечением всех мало-мальски образованных сословий. ... Европейцы позднего Средневековья привыкали к идее, что, оказывается, возвышенную любовь можно испытывать не только к Господу.” Идея же того, что в идеале Любовь должна быть взаимной, произвела настоящую революцию в сознании.
Гуманизм, сопровождавший Ренессанс, применительно к эволюции Любви означал, что можно Любить, не стыдясь физиологичности и не терзаясь, что крадёшь частицу любви у Бога.
АЧ полагает, что гораздо более важным, нежели эволюция философии в этот период полупробудившегося от оцепенения разума, являются открытия, сделанные поэзией. В эти глухие времена Уильям Шекспир вдруг заговорил зрелым, ничуть не инфантильным языком о Любви – не слепой, а зрячей. То есть о Любви не к отвлеченному, придуманному идеалу, а к живой женщине. “Это – Любовь, устремленная и к душе, и к телу, притом без самообмана и орнаментальности. Философски ту же идею обосновал Спиноза, писавший, что любить должно не идеал, а живого человека во всей его полноте, духовной и физической, включая сюда и недостатки.”
Altera pars
Признавая, что до сих пор все сведения были получаемы им лишь с одной стороны - мужской, АЧ отступает от хронологической последовательности своего исследования и отступает во времени назад, чтобы дать слово и другой половине человечества. Правда, эти источники очень скудны в силу почти очевидных исторических причин. АЧ пишет, что ему известны всего два.
Первый – сохранившиеся стихи греческой поэтессы Сафо, которая родилась на острове Лесбос в VII веке до нашей эры. В стихах Сафо жизни и Любви гораздо больше, чем в высокоумных конструкциях философии. Недаром сам Сократ называл поэтессу своей наставницей в вопросах Любви – и, по мнению АЧ, владел предметом слабее, чем его учительница.
Второй - дюжина баллад, которую оставила после себя некая знатная дама, имени которой мы не знаем, и которая вошла в историю как Мария Французская. В своих лэ (балладах) Мария описывает те же коллизии, что и авторы-мужчины, пересказывает те же бродячие сюжеты, но её интересуют в первую очередь чувства, возникающие в сердце любящей.
АЧ обращается и к уникальному тексту, не имеющему отношения к изящной словесности: хорошо известным письмам Элоизы к Абеляру. Элоиза очень хорошо понимала человека, которого любит, и это понимание заставило её пожертвовать своей любовью ради того, чтобы семейная жизнь и быт не стали помехой для занятий Абеляра. Приводя обширные цитаты из писем Элоизы, АЧ восклицает: “Как проигрывают по сравнению с этой великодушной и возвышенной простотой витиеватые эпистолы Абеляра, описывающего свои, вечно только свои страдания.”, считая, что эта переписка “выявляет некоторые сущностные отличия между мужской и женской Любовью, неподвластные перемене культурно-исторических условий жизни.”
Иные трактовки
АЧ не мог обойти молчанием интерпретации Любви, сложившиеся в принципиально других исторических условиях, а именно - на Востоке.
Доктрина Любви в мусульманской Азии восходит к эллинистическому миру. Ибн Сина в «Трактате о любви» (XI век) совершенно по-платоновски различает в человеке душу «животную» и душу «разумную», говоря, что первая обязана во всем повиноваться второй. В основе одобряемых Кораном, то есть супружеских отношений лежит не «эрос», а «филос» – или, в терминологии Корана, «привязанность и милосердие».
Вместе с тем, помимо религиозного взгляда на Любовь в персидской и арабской культуре существовал и другой, поэтический, который, конечно, не мог основываться ни на «филосе», ни на многоженстве. Достаточно вспомнить Лейлу и Маджнуна, рубаи Омара Хайяма.
Ещё более древняя система взглядов - восточноазиатская - складывается из индуистского, буддийского и конфуцианского. Ещё раз оговорив свою некомпетентность, АЧ всё же делится теми представлениями о любовной философии этого мира, которые он для себя составил. Важным преимуществом её по сравнению с христианской и мусульманской доктринами является отсутствие понятия стыда перед телесностью, а у индийцев сексуальность даже возведена до уровня почтенной культурной практики.
Буддийская философия относится к Любви серьёзнее, но и строже, по сути дела считая духовный компонент этого чувства опасным заблуждением. Немного прокомментировав этот тезис, АЧ пишет “Создаётся впечатление, что Будда ... не знал, что такое Настоящая Любовь; он никогда её не испытывал.”
В конфуцианстве много прекрасных рассуждений о любви к человечеству, “но в вопросах Любви это стройное учение оказывается не просто некомпетентным, а, кажется, даже не считает сей предмет заслуживающим серьезного обсуждения. В китайском государстве, правящее сословие которого на протяжении веков придерживалось конфуцианства, Любовь считалась материей низменной и недостойной восхваления – в отличие от дружбы и семейной привязанности.”
Завершая свой краткий экскурс в индо-буддийскую философию, АЧ приходит к выводу, “что много полезного в этой цивилизации для моего поиска я не обрету, и свет с Востока мне не воссияет.”
Любовь Нового времени
Литераторы
Вернувшись на Запад, АЧ начинает с обзора литературы, достигшей в европейское Новое время такого мастерства, что “метаморфозы Любви лучше всего изучать по прозе и поэзии. … К тому же модный роман, конечно же, воздействовал на нравы и воззрения людей заметней, чем любой ученый труд.”.
Наиболее зрелой литературой в восемнадцатом веке, как считает АЧ, является английская. В то время в произведениях англичан преобладает “приземленно-физиологический, рационально-практический (sensible) взгляд на Любовь, которая признается занятием увлекательным, приятным и – при разумном отношении – полезным, однако же не до такой степени важным, чтобы стоило сходить из-за этого с ума и губить себе жизнь.”
Французские беллетристы этого периода относятся к Любви иначе. “Она становится, пожалуй, главной художественной темой и трактуется как раздор между разумом и чувством – драма, которую большинство английских авторов не считали чем-то трагическим.” Самой значительной попыткой изучения Любви АЧ считает роман Жан-Жака Руссо «Жюли, или Новая Элоиза», в котором автор “хочет показать, как изменился Мужчина и как изменилась Женщина: первый стал чувствительней, вторая – разумней.”
Эффект, произведенный романом «Страдания юного Вертера» 24-летнего Гёте, потряс тогдашнюю Европу. По германским странам, а затем и повсюду, где «Вертера» перевели, включая Россию, прокатилась волна самоубийств от неразделённой любви. Дошло до того, что в некоторых государствах книгу запретили к продаже. АЧ считает, что главная причина этого “заключалась в том, что культурная и идейная эволюция общества к тому времени подготовила почву для подобной эпидемии. … Душа рвалась ввысь, к сильным, красивым чувствам. В сфере общественно-политической это привело к жажде справедливого социального устройства, а затем к революциям. В области межполовых отношений – к их идеализации, которая вошла в историю под названием Романтизма.”
АЧ более подробно останавливается на том, что такое романтизм применительно к Любви и в чём его отличие как от куртуазности, так и от платоновского идеализма, завершая свой обзор замечанием, что к 19 веку на сцену выходят писательницы, “влиятельностью не уступающие, а то и превосходящие мужчин: мадам де Сталь, Жорж Санд, сестры Бронте, Джейн Остин и другие.”. Романтическая литература более всего подействовала на женщин, огромное количество, если не большинство которых стали считать Любовь “центром, смыслом и высшей ценностью своей жизни.”
Привлекательность романтической литературы, однако, довольно быстро уменьшается. АЧ упоминает байроническую любовь, лучше всего знакомую русскому читателю по образу Печорина, проявившего себя, по сути, эмоциональным инвалидом.
“Женский ответ байронизму, «сандизм», пожалуй, оказался явлением более значительным – если не в литературном смысле, то по своим общественным последствиям. Писательница Аврора Дюдеван, известная под псевдонимом «Жорж Санд», создала новый тип женского modus vivendi, продекларировав его не только через литературу, но и примером собственной жизни, для чего потребовалась феноменальная сила характера и интеллектуальное бесстрашие.
С позиции симбиотической Любви, которую я считаю единственно настоящей, вклад Жорж Санд огромен. «Омужествление» женской Любви ускорило встречное движение двух частей андрогина в ещё большей степени, чем руссоистское ослабление мачизма – ведь до сих пор женская «половина» активности не проявляла.
Благодаря этим важным переменам в девятнадцатом веке НЛ становится явлением всё более возможным и распространенным.”
Философы
Удивительным кажется АЧ то, “как мало моё понимание Любви обогатилось за счет чтения философской литературы.”, хотя он и предполагал, что новеллисты и поэты могут оказаться ему полезнее. По некотором размышлении, однако, он находит вполне рациональное объяснение этому: “Порыв, владеющий философом, возвышен – попытка разобраться в смысле жизни. Но парадокс заключается в том, что лучшие философские умы были слишком заняты размышлениями о жизни; у большинства не оставалось ни времени, ни сил для того, чтобы полноценно жить. … Поэтому не стоит слишком доверять философам, теоретизирующим на тему Любви.”
Тем не менее, АЧ, следуя плану, приступает к рассмотрению воззрений философов Нового времени и начинает с Рене Декарта (1596–1650), попытавшегося первым произвести научный анализ любви. Однако успехи его в этой области были более, чем скромны.
Кант много писал о любви, но занимал его почти исключительно «филос», и его положения АЧ также не удовлетворили.
То же можно сказать и о том, что писал о Любви Гегель, тоже ограничившийся лишь общими рассуждениями.
С большой надеждой АЧ обращается к «Работам о любви» Сёрена Кьеркегора, но также был разочарован, обнаружив, что “Датский философ пишет лишь о любви божественной, а для меня, человека нерелигиозного, эта материя интереса не представляет.”
Людвиг Фейербах, смотревший на Любовь совершенно по-другому, предполагал, что в будущем на смену христианской этике придёт «новая религия» любви человека к человеку. Но и у Фейербаха АЧ “обнаружил только декларации, а не анализ Любви и не объяснение ее механизмов.”
Фактически эти философы честно признали свою неспособность решить эту трудную проблему.
Артур Шопенгауэр, к которому АЧ испытывает личный интерес, предъявил миру некую логичную, всё объясняющую конструкцию, которая, однако, по мнению АЧ свидетельствует о том, “что умный человек Шопенгауэр в Любви совершенно не разбирается.” В двух словах, по Шопенгауэру всё движение в мире подчиняется некоей энергетической силе, у которой “одна-единственная, лишенная какого бы то ни было смысла цель: бесконечное воспроизведение жизни. Механизм Любви объясняется именно этим – инстинктом, побуждающим мужчин и женщин подыскивать партнера, в союзе с которым можно произвести наиболее жизнеспособное потомство.”
Разделавшись с Шопенгауэром, АЧ переходит к Владимиру Соловьёву, считавшему, что “потребность Любви объясняется вовсе не инстинктом к наиболее успешному размножению, а стремлением достичь единства с другим человеческим существом, не поступившись при этом своей индивидуальностью.”
Взгляды Соловьёва наиболее близки АЧ, за одним важным исключением. Соловьёв пишет, что цель Любви - «сочетание двух данных ограниченных существ, которое создало бы из них одну абсолютную идеальную личность». АЧ твёрдо стоит на своей позиции: “Всякий человек представляет собой отдельную вселенную, которая рождается, существует и уходит сама по себе, даже если кто-то появился на свет с братом-близнецом или если Любящие прожили душа в душу и умерли в один день. В один день – но все равно по отдельности. Единой личности из двух людей не получится. И незачем к этому стремиться. Воспевая такое единство, Соловьев отходит от заявленного им же принципа «не поступаться своей индивидуальностью».”
И далее: “Читая Соловьева, я пришел к заключению, что в идеале НЛ должна приводить не к слиянию двух личностей в одну, а служить катализатором для развития каждой из них, объединять действия, но не обеднять индивидуальности.”
Завершая свой обзор рассуждений философов о Любви и отдавая должное мощи их воображения, АЧ всё же подтверждает выраженное им ранее сомнение в том, что Любовь - это та область, в которой стоит придавать большое значение их мнению. И, опять же, главная причина этого - в значительной степени отсутствие личного опыта в этой сфере у большинства из них.
Соблазн Шопенгауэра
Вся глава посвящена одному человек - Артуру Шопенгауэру, о своём особом интересе к которому Антон упомянул ранее. Этот интерес начался с его потрясения биографией Шопенгауэра, прочитанной в молодости и острой зависти молодого человека к образу его жизни. Шопенгауэр всю свою жизнь был одинок, полностью подчинив свой распорядок работе, навсегда отказавшись от идеи жениться. Он заметил как-то, что в браке человек обретает вдвое больше обязанностей и лишается половины прав. Со временем он стал относиться к женщинам со всё более возрастающей неприязнью. Очевидно, они продолжали тревожить его покой и мешать восхождению к горним высям.
Описав в общих чертах стиль жизни Шопенгауэра, АЧ подробно описывает обычный день его франкфуртской жизни, предваряя это описание таким замечанием: “Жизнь Шопенгауэра долго представлялась мне недостижимым раем, а сегодня кажется раем утраченным.” Это описание заканчивается прозрением: “А вот теперь я внезапно понял, зачем мне понадобилось смаковать эту безмятежную, стерильно одинокую – без Любви и Веры – жизнь во всех её малозначительных подробностях.
Это никакое не счастье. Это жизнь труса, который решил, что не станет жить вовсе, а ограничится тем, что будет о жизни размышлять.”
Анамнез Любви
Закончив в предыдущей главе “подготовительную работу”, Антон, наконец, не без робости, как он пишет, приступает к главному - к тому, чтобы сказать собственное слово.
Будучи медиком, он решает начать с привычного - с составления анамнеза, мотивируя это тем, что Любовь вполне можно трактовать как заболевание, сильно воздействующее на психическое здоровье. Не вредно напомнить, что главным предметом интереса для АЧ “является Любовь созидающая, а не разрушающая – та, которая выводит пару на уровень НЛ и производит ту же облагораживающую работу, что и стремление к аристономии, просто достигает цели иными средствами.”
«Клиническая картина»
Антон приводит составленный им в результате долгой и кропотливой работы список симптомов, отличающих Любовь от иных внешне сходных состояний, часто называемых тем же словом. Каждый из этих симптомов, как настаивает АЧ, является обязательным.
- Взаимность.
- Сочетание духовного и телесного начал.
- Монополизм. Нельзя Любить двоих или нескольких.
- Незаменямость.
- Пожизненность.
- Готовность к изменению.
- Заинтересованность.
- Партнёрство в горе.
- Незащищённость.
- Смелость.
- Необъективность.
- Иррациональность.
- Не сумев лаконично сформулировать последний признак, АЧ, как бы извиняясь за неуклюжесть, пишет: “она всегда сильнее смерти”.
Каждый из “симптомов” Антон сопровождает комментариями, поясняя, что именно он имел в виду и почему он является обязательным. Хотя Антон неоднократно оговаривал, что НЛ - вещь довольно редкая, но вчитываясь в этот список, понимаешь, что планка действительно очень и очень высока. Настаивая на обязательности каждого из признаков, Антон пишет: “Составленный мной список обязательных признаков Любви может показаться чересчур жёстким, но попробуйте убрать из него хотя бы один компонент, и вы увидите, что вся конструкция рассыпается. В зависимости от того, какой из пунктов дефицитен, отношения либо останавливаются на уровне «недолюбви», либо оказываются недолговечными, либо не перерастают в Настоящую Любовь, не становятся Путём – и, следовательно, выпадают из сферы моего интереса.”
«Патогенез»
Антону, как, признаться, и мне самому, не давала покоя «иррациональность» Любви. “Моя профессия приучила меня считать, что необъяснимых явлений не существует – существуют необъяснённые.” И он пытается найти хотя бы правдоподобную версию, объясняющую этот феномен.
Прежде всего он рассматривает «гипотезу Красоты», предлагающую, что “В красивого человека очень легко влюбиться, то есть априорно, по одной только внешности, наделить его сверхдостоинствами.”, но тут же отклоняет её, сопровождая своё мнение поддерживающими его примерами.
Намного более удовлетворительной Антону представляется теория Голода. Отсылая читателя к более ранним главам, он напоминает: “По Сократу Любовь – это голод души по Красоте. Я же придерживаюсь точки зрения Аристофана, согласно которому Любовь – взаимное притяжение двух половинок метафорического андрогина, и тогда получается, что изначальным мотивом Любви является не что иное как Голод, а уж по чему именно голодает душа – по Красоте, по безобразию или ещё по чему-то – это вопрос субъективный. «Теория голода», которой я склонен объяснять побуждение к Любви, таким образом, примыкает к аристофановой «теории восполнения» и является её частью.”
Далее следует очень важное утверждение: “Кажущаяся иррациональность Любовного выбора объясняется тем, что мало кто знает, чего именно ему недостает, в чём состоит его истинный Голод. Людям свойственно неправильно истолковывать свои побуждения и поступки, видеть себя не такими, каковы они есть на самом деле.” Приведя несколько примеров такого непонимания (и я уверен, что многие могли бы привести их множество), АЧ задаёт напрашивающийся сам собой вопрос и тут же даёт на него очевидный ответ: “Как же определить, в чем состоит твой персональный Голод, чтобы не совершать ошибок, разбивающих сердце?
Ответ легко сформулировать, но трудно осуществить: нужно постараться понять, что ты собой представляешь на самом деле. Очень мало тех, кому это удается. Например, я сам могу что-то о себе понять, только оглядываясь на прошлое и на себя прежнего, каким уже не являюсь.”
Таким образом, декларируя обязательность иррациональности Любви, АЧ не только признаёт невозможность познания самого себя, но даже как бы накладывает запрет на попытки достичь такого знания. Мне кажется, что здесь что-то не в порядке с логикой (моей или акунинской). Ведь если бы человек знал, по чему он голодает, то это могло бы его избавить от многих ненужных потрясения и трагедий. Это ещё один из примеров того, по-моему, когда знание - добро. Если всё это так, то иррациональность следовало бы перевести из разряда обязательных свойств в неизбежные. Тогда всё становится на свои места, и занозу можно считать извлечённой.
Спотыкаюсь я и на Необъективности - недопустимости использования здравого смысла и логики в оценке любимого человека. Мне трудно пока с этим согласиться. Поступки людей могут быть самыми разными, и априори принимать и оправдывать (или вообще даже не пытаться как-то оценивать) их только потому что их совершает любимый человек - мне это всё-таки кажется перебором.
Попробовав испытать теорию Голода, анализируя свой небогатый Любовный опыт, Антон остался полностью удовлетворён результатами этой “экспериментальной проверки”.
Стадии Любви
Перейдя к рассмотрению этапов, через которые проходит Любовь, АЧ первым делом отмечает чрезмерную их упрощённость в «Ars Amatorica» Овидия.
С надеждой на помощь обратившись к длинному эссе «О любви» Стендаля, АЧ с сожалением обнаруживает, “что автор ограничивается исследованием влюбленности (восхищение, надежда, сомнение и т. п.), то есть только чувств, но не отношений.” Поэтому он позаимствовал у Стендаля лишь образ Пути, на время отложив в сторону свою «теорию Голода», ибо в данном случае, как он сам несколько ехидно замечает, “пищеварительная метафора” привела бы его совсем не туда, куда следовало бы. Избранный им маршрут - из Петербурга в Москву. Обозначая этапы любви названиями станций, АЧ также приписывает им описательные названия, сопровождая, естественно, каждую станцию комментариями. Я ограничусь лишь перечнем станций, поскольку мне представляется, что для конечной (и наиболее мне интересной) цели исследования эти подробности не столь важны.
- «Московский вокзал». «Стадия опознания».
“Один человек («пассажир А.») увидел другого человека («пассажира В.») в некоем особом свете и ощутил острый спазм – предвестие того, что внутренний Голод может быть утолён.” - «Станция Малая Вишера». «Приглашение к столу».
“Если Любви суждено развиться, через некоторое время А. должен в той или иной форме передать Б. сигнал следующего содержания: «Я голодаю по тебе. А ты по мне?»” Если ответ отрицательный, то поезд дальше не пойдёт. - «Станция Бологое». «Приготовление к трапезе».
“Голод оказался взаимным. Обоим партнерам очень хочется его утолить. Иногда это происходит быстро, иногда ожидание затягивается, но лишь обостряет силу взаимного чувства.” - «Станция Тверь». «Трапеза».
“Но вот отношения перешли в интимную фазу. Наступила физическая близость, а вслед за нею естественным образом и духовно-эмоциональная связь перешла на иной уровень. … На этой стадии Любовь чаще всего и увядает или же сворачивает с Пути на тропинку, которая ведет не вверх, а вниз. Иллюзия не выдерживает испытания реальностью.” - «Николаевский вокзал». «Симпозиум».
“Лишь когда удовлетворение Голода взаимно, полноценно и не ограничено временем (в том числе порой сексуальности), можно говорить об окончательно созревшей Любви, у которой есть все шансы перерасти в НЛ.”
«Неправильная Любовь»
Перечислив необходимые признаки Любви, АЧ далее пишет, что есть случаи, когда “между двумя людьми возникает именно Любовь, но неправильная – в том смысле, что в силу тех или иных причин она не приводит к формированию НЛ. Личность не развивается – или даже эволюционирует в пагубном направлении.” Описанию таких девиаций он и посвящает очередную главу.
Я опускаю для краткости примеры из литературы, приводимые и комментируемые АЧ, и ограничусь лишь списком разновидностей такой неправильной Любви.
“Во-первых, это так называемая слепая Любовь, то есть неумение видеть партнера таким, каков он есть на самом деле.” (Нет ли тут противоречия с требованием иррациональности Любви?)
“Однако слепота, в конце концов, – инвалидство и потому достойна сочувствия. Этого не скажешь о Любви с закрытыми глазами, когда люди намеренно отказываются видеть партнера, сознательно пестуя некий образ, способный утолить их Голод.”
“Пожалуй, самый распространенный тип «неправильных» отношений – неравноправная Любовь. Ситуация эта настолько тривиальна, что сформировалось расхожее суждение, гласящее: в паре всегда один Любит, а другой позволяет себя Любить. В терминологии Владимира Соловьева это называется «восходящей» и «нисходящей» Любовью.”
“Почти столь же часто – у прочных, давно сложившихся пар – наблюдается еще одна разновидность «неправильной» Любви, про которую говорят «стерпится – слюбится». Большинство т. н. благополучных семей сформировались подобным образом: благодаря долгой привычке, взаимной способности к компромиссу, долгу перед детьми или же каким-то общественным обязательствам.”
“Редко встречающаяся, но феноменологически интересная разновидность «неправильной» Любви – это союз двух очень плохих людей, обретших друг в друге гармонию. Назову это явление инфернальной Любовью, поскольку эволюция Любящих направлена не вверх, а вниз, так сказать, в сторону ада.”
Один из видов «неправильной» Любви столь непрост, что АЧ счёл уместным выделить его в отдельную главу.
Любовь как болезнь
“Патологические или деструктивные изменения личности под воздействием «неправильной» Любви – явление настолько тривиальное, что мы этому не удивляемся, а лишь печалимся.”
“Угрозы, которые таит в себе Любовь, очевидны.
Во-первых, душа становится незащищенной и уязвимой. Её легко можно ранить или покалечить.
Во-вторых, ради Любимого приходится идти на компромиссы, менять себя, а иногда и ломать. Эти жертвы не всегда благотворны.
В-третьих, Любящий часто путает самоотвержение во имя Любви с добровольным унижением, а любое унижение вредно для человеческого достоинства и девальвирует качество личности.
Наконец, Любовь заставляет совершать рискованные поступки, что само по себе опасно.”
Далее АЧ описывает некоторые типические болезни, в которые может превратиться Любовь, когда она развивается в патологическом направлении. Я приведу здесь только список этих болезней, опустив достаточно пространные комментарии АЧ.
Преступная Любовь.
Любовь-обсессия.
«Садистская» и «мазохистская» Любовь. Тут АЧ оговаривает, что его “несколько коробят эти термины, ассоциирующиеся прежде всего с половым извращением, хотя на самом деле я имею в виду нечто совсем иное, просто не сумел подобрать удачного обозначения, вот и не придумал ничего лучше, как ограничиться введением кавычек.”
Самоубийственная Любовь.
Заключает АЧ это перечисление, замечая, что “проблему Любви как сверхкульта, превосходящего своим значением ценность физического бытия, невозможно рассмотреть в отрыве от темы, которую я затрону в следующей главе.”
Любовь и Вера
АЧ обращает внимание на одну обескураживающую, на первый взгляд, закономерность: “когда религиозное чувство усиливалось, ослабевало значение межличностной привязанности и наоборот – чем меньше в людях было Веры, тем больше Любви.” Для АЧ большой загадки в этом нет. “Религиозность изначально порождается страхом, неуверенностью. … В сердце не могут равноправно существовать две любви – одной придётся потесниться и уступить первенство.” Любовь, утверждает АЧ, во многом похожа на религию. “Точно так же, как Вера запрещает признавать других богов и поклоняться другим кумирам, Любовь настаивает на своей монополии, «многобожество» в ней недопустимо – это будет уже не Любовь.”
“При сравнении этического качества Веры и Любви преимущество безусловно за первой. Агапе (как называли греки духовно-мистическую тягу к божественному), как и филос, несравненно нравственнее эроса. Подлинная Любовь не признаёт ни объективности, ни справедливости.”
Здесь АЧ подходит к главному (и самому трудному) вопросу, ради которого он, собственно, и затеял своё исследование: о моральном аспекте Любви. “Это всё тот же проклятый конфликт Большого и Малого Миров, между которыми вынужден разрываться всякий масштабный человек, который помимо Дела ещё и осмеливается Любить. (Напомню, что «Большим Миром» я называю мир идей и принципов, аристономический путь; «Малым Миром» – мир Любви, семьи, дружбы, личных привязанностей.).”
В качестве первого шага АЧ пытается “сформулировать позицию по самому, как мне кажется, морально прозрачному аспекту этой трудной проблемы. Есть общественные и государственные должности, а также целые профессии, которые обязывают человека в случае «или – или» делать выбор в пользу Большого Мира, жертвуя интересами Малого. … Вот почему в идеале должна существовать прямая зависимость между высотой занимаемого поста и уровнем нравственной дисциплины, чего в жизни, конечно, почти никогда не бывает, да и в истории подобные случаи встречались нечасто.” Этот конфликт двух Миров зачастую бывает душераздирающим.
“В вопросе о Любви и Вере я вынужден не согласиться с мнением глубоко мною уважаемого Владимира Соловьёва, который был уверен, что в христианстве две эти великие силы могут мирно сосуществовать, не порождая в душе раздора. Увы, это не так.” С полным пониманием принимая, что “очень достойные люди, которые мне дороги, находят в Вере утешение, стержень мужества и смысл бытия.”, Антон пишет: “Но лично мне христианство, как и другие религии, чуждо прежде всего из-за своего отношения к Любви. Помню, как гимназистом-первоклассником на уроке Закона Божия я с ужасом и отвращением узнал про жертвоприношение Авраама (у меня дома Библии не читали). Учитель объяснил нам, что этот эпизод следует понимать как притчу, в символическом значении: любовь к Богу важнее любви к дорогому существу. Но я не понимал тогда и не понимаю сейчас такой любви. Неважно, зарезал отец сына или нет, – занеся нож, он уже совершил предательство. Я не могу принять мировоззрение, которое требует от человека предательства. По-моему, лучше Любить без Веры, чем Верить без Любви. Но это личный выбор каждого. Просто, сделав его один раз, лучше ему не изменять.” Я помню, как меня самого в юности ставила в тупик история с жертвоприношением Авраама, но внятного отношения к этому я тогда сформулировать так и не смог. В значительной степени поэтому столь чётко сформулированная позиция Антона мне так симпатична.
Любовь мужская и женская
Два человечества
Резонное предположение, что Любовное поведение мужчин и женщин определено разницей их биологических ролей, скорее всего, считает АЧ, не совсем корректно. Оно определяется не столько физиологией, сколько “«надстроечными» факторами – общественными нормами, сложившимися традициями, преобладающими в данный момент воззрениями и даже просто модой.”
“Человек как личность состоит из двух компонентов: базовые черты (ум или глупость, природная смелость или робость, скорость реакции или медлительность и т. п.) закладываются от рождения, а привычки, образ мыслей, тип взаимоотношений с окружающей средой, система ценностей, мотивации и стилистика поступков прививаются воспитанием. … Именно «надстройка» внушает мужчине и женщине, как себя вести в Любви.”
История взаимоотношений полов не была безоблачной. Мизогиния, женоненавистничество, долгое время была официальной, не подвергающейся сомнению доктриной патриархального общества. Ярче всего эта идеология проступает в религиозных учениях. Библейское «Жена да убоится мужа своего», да и более позднее суждение Мартина Лютера о предназначении женщины: «женщине должно сидеть дома, поменьше перемещаться, заниматься хозяйством, а также рожать и взращивать детей». Ещё презрительней отзывается о женском поле Коран, заявляя, что мужчина выше женщины и что «праведные женщины должны быть покорны». В наши дни происходит встречное враждебное движение со стороны крайнего феминизма.
Это глубоко укоренённое противостояние объясняет значительную часть взаимных предрассудков, недопониманий и недоразумений - ошибок Любви.
Общие различия
“Во-первых, типическая женщина иначе смотрит на объективность. Женская Любовь гораздо в большей степени «мафиозна», то есть пристрастна к своему объекту и требует такого же отношения к себе. Всякую попытку непредвзятого (с мужской точки зрения справедливого) к себе отношения она воспринимает как тяжкое оскорбление.”
“Во-вторых, женщина в Любви, как правило, ведет себя храбрее и самоотверженнее.”
“В-третьих, женщина и мужчина по-разному относятся к унижению, когда речь идет о Любви.”
“В-четвертых, по-разному мотивируется женское и мужское предательство Любви.”
Приведя примеры, подтверждающие его точку зрения, АЧ заключает: “В общем и целом нельзя не признать, что сравнение мужской и женской Любви получается никак не в пользу первой.”
Мужчина и женщина на разных этапах Любви
Начало
Инициатива обыкновенно исходит от мужчины. Со временем это меняется, но пока всё же эта модель поведения преобладает.
Брачные игры
Суть сводится к тому, что “что мужчина форсирует свою мужественность, то есть прикидывается сильнее, чем он есть, а женщина, наоборот, стремится показаться более слабой.”
Преодоление препятствий
“Мужчины совершают подвиги, проявляют отвагу, изобретательность и прочие активные качества; классический женский инструментарий по преимуществу пассивен: это терпение, верность, стойкость.”
Соединение
“Здесь острее всего ощущается влияние «предыстории болезни» и окружающего фона, которые могут существенно отравить партнерам наслаждение, причём главным образом женщине. В течение долгого времени всё, имеющее отношение к сексу, за исключением собственно деторождения, в нашей культуре считалось стыдным.”
“Конечно, в нынешнее время, к середине двадцатого века, многое переменилось. … И всё же отношение полов к так называемой «постели» неодинаково, а эмоционально-психические последствия первичной плотской близости проявляются по-разному.”
Взаимоузнавание
Не только приятный, но и довольно болезненный период. “Вблизи, при постоянном общении, делаются видны слабости и недостатки, почти неизбежные нравственные и физические неряшливости.” Настоящей Любви под силу справиться с этой болезнью роста, но “мужчина и женщина используют разные терапевтические средства.”
Испытания
Болезни зрелого периода, к которым АЧ относит разлуки, опасности, бытовые трудности, лучше, по его мнению, переносятся женщинами. Исключением, пожалуй, являются ситуации, сопряжённые с физической опасностью, угрозой для жизни. “Особенно трудным экзаменом для Любви становятся проявляющиеся со временем перемены в сфере интересов, привычках, самосознании партнеров, если это движение устремлено по разнонаправленным векторам.”
Дети
“В семьях, которые существуют в условиях недолюбви или квазилюбви, появление ребёнка цементирует непрочный союз. Однако НЛ в подобном «клее» не нуждается; партнёрам вполне хватает друг друга, и третий здесь часто оказывается лишним.”
“Женщина связана с ребёнком теснее, поэтому её Любовь подвергается большему давлению, и бывает, что мать одерживает верх над женой. Так уж устроено человеческое сердце, что две любви не могут поместиться в нём на абсолютно равных основаниях; одной приходится смириться со вторым местом.”
Кризис среднего возраста
“Этот проблемный период жизни у мужчин и женщин приходит в разное время, и переживают его они тоже по-разному.” Мужчины, вступая в него раньше женщин, подвергают ревизии всё, в том числе и Любовь. Женщины, в свою очередь, начинают остро ощущать утрату физической привлекательности.
«Вторая молодость»
Дети выросли, покинули родительский дом. Любовь в этот период вновь проходит некоторую реадаптацию. Отдаление детей приводит к возникновению некого эмоционального вакуума, который в идеале должен был бы заполниться высвободившейся энергией, но что в действительности случается нечасто. Половые различия начинают постепенно нивелироваться, привязанность к детям переносится на внуков.
Старение
“Физическое увядание мужчине даётся хуже, чем женщине, поскольку делает человека слабее, что воспринимается «сильным» полом болезненно. На этом этапе психоэмоциональный баланс перераспределяется: сильной становится женщина, мужчина от неё зависим. Его Любовь становится благодарностью, её – благодеянием.”
Смерть
“Ничто так не страшит Любящих, как весьма вероятная возможность, что один супруг умрёт раньше, причем ужас вызывает не мысль о собственной смерти, а мысль о смерти партнера. После долгой счастливой Любви одиночество представляется невыносимым, однако, по моим наблюдениям, уход Любимого оказывается для того, кто остался, благом. Поскольку все мысли старого, одинокого человека обращены к ушедшему, который находится уже по ту сторону, собственная смерть перестаёт быть страшной; часто её ждут безо всякого тягостного чувства, без боязни, а встречают – я не раз видел это собственными глазами – с улыбкой.
Так НЛ делает Любящему последний и очень ценный подарок.”
Физическая составляющая
До сих пор речь шла о духовной эволюции, которую стимулирует НЛ, но АЧ осознаёт, что он не имеет права обойти вопрос о физической составляющей Любви.
В начале 20 столетия проблематику половой жизни торжественно именовали «проклятым вопросом». Лев Толстой, например, доходил до совершенного абсурда, предлагая полностью исключить секс из бытования нравственного человека.
Возник даже странный феномен «белого брака», то есть совместного существования без половых сношений. Самой знаменитой парой, придерживавшейся этого принципа, являлись британский драматург Бернард Шоу и его жена, решившие любить друг друга исключительно духовным образом.
АЧ сразу же оговаривается: “я совершенно не верю в такую Любовь и уж во всяком случае не считаю её настоящей. Мне непонятно, как можно всей душой Любить женщину, брезгливо или безразлично сторонясь её тела.”
В своих дальнейших суждениях Антон опирается на свой собственный профессиональный опыт. Напомню, что он был анестезиологом и разработал особую методику, позволяющую узнать психоличностные параметры больного, чтобы подобрать оптимальную анестезионную стратегию. Вот его выводы.
“Интенсивность физической составляющей не находится в прямо пропорциональной зависимости от силы Любви. Последняя безусловно является мощным афродизиаком, в особенности для женщины.”
“Верно и другое. Не так давно я прочел у Бердяева: «Сильная любовь-влюблённость может даже не увеличить, а ослабить половое влечение. Влюблённый находится в меньшей зависимости от половой потребности, может легче от неё воздержаться, может даже сделаться аскетом»”
“По мере старения значение этого аспекта супружеских отношений естественным образом уменьшается. Верный признак состоявшейся, прочной Любви – освобождение от эротической зависимости.”
“Однако нормальной и здоровой, конечно, является ситуация, когда психоэмоциональная и физическая стороны Любви пребывают в органичном балансе.”
На основе своих бесед с пациентами Антон “составил нечто вроде свода правил, придерживаясь которых пара имеет больше шансов не только обрести, но и долгое время сохранять эротическую гармонию.”
“Физическая Любовь должна быть нестыдлива.”
“При этом Любовь не может быть и бесцеремонной, ей полезна определённая нарядность.”
“Очень важным условием является отношение к сексу не как к привычному ритуалу, а как к празднику.”
“Гармоничность половых отношений невозможна без добровольной вовлечённости.”
“Совершенно очевидно, что НЛ предполагает абсолютную физическую верность.”
НЛ
Бывает Любовь счастливая, бывает Любовь вечная. “И бывает Настоящая Любовь – когда партнеры не просто счастливы друг с другом до самой смерти, но и, благодаря своей соединённости, выходят на более высокий личностный уровень, становятся лучше, чем были прежде, по отдельности. … Такая Любовь, увы, – феномен раритетный.”
В прежние времена, когда браки заключались главным образом по сговору, НЛ могла возникнуть лишь по очень большому везению. “Однако и в наши времена, когда почти все союзы заключаются по сердечной привязанности, абсолютное большинство супружеских пар вынуждены довольствоваться более или менее удачными паллиативами подлинной Любви.” АЧ констатирует, что он не знает произведений художественной литературы, в которых был бы описан истинно счастливый брак. Он не согласен с открывающим “Анну Каренину” утверждением о похожести всех счастливых семей, утверждая, что “Пары, связанные Настоящей Любовью, совершенно не похожи одна на другую. Каждая движется собственным Путём, летит к своей сияющей звезде, и полёт этот захватывающе интересен.”
Подготовив почву, АЧ подводит итог, выделяя характерные приметы, по которым можно распознать НЛ и отличить её от других типов Любви. Начинает он с неприятного – с «побочных эффектов» НЛ.
“Настоящая Любовь не нуждается в детях.” К точно такому же выводу АЧ пришёл, разрабатывая теорию аристономии: “этот Путь самосовершенствования человеку легче дается, если он не обременён семьей.”
Не вступая в дискуссию, хорошо или плохо не нуждаться в потомстве, АЧ пытается разобраться, почему так получается. Перескакивая через аргументацию АЧ, изложу его гипотезу: “рождение и воспитание потомства – это заменитель смысла жизни для личности, которая в собственном бытии такого смысла не обнаружила и своего истинного назначения не осуществила. Именно так происходит с подавляющим большинством людей: они живут непонятно зачем, а очень часто даже и не пытаются это понять.”
Представляю, сколько людей начнёт возмущённо возражать, прочтя такое. Думаю, что подавляющее большинство родителей будет в числе возмущённых. Не спешите возмущаться. Во-первых, АЧ высказывает только своё мнение. Во-вторых, попытайтесь наедине с собой заглянуть внутрь себя и определить, насколько эта гипотеза приложима к вам. Не приглашаю никого к дискуссии, просто предлагаю отнестись к высказыванию АЧ как к поводу поразмыслить, ежели таковое желание есть.
“Настоящая Любовь, в сущности, асоциальна.”
“НЛ – это мир, в котором хватает места только для двоих. Самозабвенное общественное служение или истинно плодотворная, тем более творческая работа в этой системе координат затруднены, а то и невозможны. (Такое чудо – успешное сосуществование Малого и Большого Миров – было бы осуществимо только в гипотетической ННЛ, Настоящей Настоящей Любви.)”
А теперь - о благе, которая несёт с собой Настоящая Любовь. По убеждению АЧ “главный её смысл заключается в том, что она позволяет личности проявить свои лучшие качества, что она возвышает и облагораживает душу.”
В подтверждение своего утверждения, он приводит список благотворных последствий НЛ.
“Человек делается альтруистичен, ставя интересы Любимого прежде собственных.” Приведя запомнившиеся ему случаи, АЧ замечает, что не стоит тратить время на изложение кажущихся ему очевидными истин. “Довольно сказать, что практически все лучшие качества, присущие виду Homo sapiens, обнаруживают тенденцию к росту.” С одной существенной оговоркой: “Однако НЛ – это, в общем-то, эгоизм на двоих.”
“И все же я склонен считать, что НЛ при всех своих ограничениях может считаться Путём, альтернативным аристономическому. … Тора утверждает: кто спас одного, тот спас всё человечество. Наверное, то же можно сказать и про Любовь.”
Теперь уже АЧ “вплотную подошёл к тому, ради чего затеял всё это длинное, противоречивое и местами – сам вижу – не слишком убедительное исследование.”
“Как избавить НЛ от чёрствости по отношению к миру, а аристономию – от сухости и эмоциональной несогретости? Я бы не хотел, чтобы аристономический путь предназначался исключительно для аскетов, которые ради Служения отказываются от Любви.”
“Как сделать НЛ открытой миру, а аристономию – открытой Любви?
Неужели нельзя жить правильно и в то же время счастливо?
Неужели никак невозможно соединить два эти Пути – аристономию и Настоящую Любовь?
Неужели нельзя полноценно заниматься большим, благородным делом, приносящим пользу человечеству, и в то же время не жертвовать Любовью?
Не получится ли найти формулу жизни, которая соединит достоинства Большого и Малого Миров, не порождая между ними конфликта? Возможен ли Путь, который я называю Настоящей Настоящей Любовью?
В следующей, заключительной главе я попробую это сделать.”
Настоящая Настоящая Любовь
АЧ осторожно предлагает свой или даже два ответа на основной вопрос. Или, как он пишет, “два входа, две двери, ведущие в правильную, то есть не только счастливую, но и осмысленную, не только осмысленную, но и счастливую жизнь. Первая из них открывается со стороны Малого Мира, вторая – со стороны Большого.”
Два события помогли ему прийти к окончательной формулировке. Первое - тривиальная на первый взгляд мысль Бертрана Рассела, которую АЧ слегка модифицировал, чтобы и сделать её ответом на поставленный вопрос:
“Правильная жизнь вдохновляется Настоящей Любовью и направляется аристономией. Цель жизни – счастье; средства достижения – НЛ и (а не «или») аристономия.”
Со вздохом облегчения (решение найдено) АЧ комментирует два обозначенных маршрута.
“Первый маршрут, берущий свое начало из Малого Мира, определяется так:
Настоящая Любовь, дополненная и возвышенная аристономией.”
Поясняя эту максиму, АЧ пишет, что на этом пути человек остаётся внутри Малого Мира, не замахиваясь на великие цели, но не замыкается в своей счастливой каюте на двоих. Такая НЛ не эгоцентрична, а щедра, и этой щедрости должно хватать как минимум на собственных детей. Но счастливая пара может (и должна) дать миру и гораздо больше. “Двое, согревающие теплом своей Любви хотя бы ближнюю периферию внешнего мира, живут правильно, даже безупречно.” В современном мире, однако, предостерегает АЧ “супружеская пара, избравшая дорогу НЛ, должна быть осторожна в своей эмпатической благотворительности, следя за тем, чтоб центр тяжести не переместился в Большой Мир.”
Если же эта опасность становится реальной, то такой паре “лучше – по взаимному согласию, с ясным осознанием всех возможных последствий – войти в другую дверь. За ней откроется дорога, имя которой аристономия, согретая Настоящей Любовью. Это вторая разновидность ННЛ.”
Примером подобной судьбы АЧ видит Любовный союз великих физиков Пьера и Марии Кюри.
Более сложна ситуация, когда тягу к Большому Миру чувствует только один из партнёров. “Здесь Любовь подвергается проверке – насколько она настоящая. … В такого рода коллизии правильное решение может быть только одно: второй партнёр должен найти в себе достаточное количество Любви, чтобы встать рядом и идти вместе, понимая при этом, что на первое место в жизни обоих выходит уже не Любовь, а Служение. Притом этот шаг должен быть сделан искренне и без привкуса жертвенности.”
Тут АЧ рассказывает о втором событии, благодаря которому ему открылось существо проблемы: о посещении балета, в котором солировала Галина Уланова. На спектакле он смотрел не столько на приму, сколько на антураж действия: кордебалет, оркестр, осветителей. Именно во время этого спектакля у него произошло нечто вроде озарения. Партнёр, идущий дорогой Большого Мира, ничего не достигнет или достигнет гораздо меньшего, чем мог бы, если будет двигаться своим Путём в одиночку.
У меня, пожалуй, тоже есть пример подобного союза. Один из моих родственников, довольно крупный учёный, всю свою жизнь посвятивший науке, будучи уже в преклонных годах, продолжает заниматься любимым делом. А с ним всегда рядом его жена, которая практически не разделяет себя с ним, обеспечивая надёжный тыл. Бывая у них, я видел именно членов одной команды, повседневно работающих на достижение общей цели.
Но и на этом пути есть свои “подводные камни”. “В ситуации, когда один партнер лидирует, а второй обеспечивает поддержку, прикрытие и защиту, очень важно избежать двух опасностей. Ведомый не должен полностью растворяться в личности ведущего, а ведущий не смеет подавлять ведомого.”
Оговариваясь, что из-за общественного неравенства полов чаще всего великие деяния совершает мужчина, а вспомогательная роль достаётся женщине, АЧ с сожалением констатирует, что не может вспомнить сколь-нибудь масштабного примера обратного. Поэтому он ограничивается рассказом малозначительной, но подлинной истории, свидетелем которой он был.
Эта история и завершает его масштабное исследование. Приведу полностью его заключительные параграфы.
“Мне осталось сказать только одно.
Углубившись в эту трудную, временами мучительную для меня тему, я надеялся найти формулу земного рая – и вывел целых две. Но кроме того я понял ещё вот что.
Рай не может существовать без ада. И земной ад – это не жизнь, полная страданий. Это жизнь пустая, потраченная зря – когда в ней не нашлось места ни для Настоящей Любви, ни для аристономии, ни даже для детей, эстафеты в будущее.
Жизнь, которой всё равно что не было.”
И последнее замечание - от себя.
В конспективном изложении многие положения АЧ выглядят намного более категоричными, нежели они являются на самом деле, то есть не будучи вырванными из контекста. Не следует также забывать о том, что по ходу дела, обращаясь к многочисленным примерам (а именно эту роль играет вся беллетристическая часть трактата) АЧ выделяет типичные, а не абсолютные черты.
И повторюсь ещё раз - обе книги, и “Аристономия” и “Другой Путь” - прекрасный повод для долгих размышлений и неспешных, вдумчивых бесед за чашкой чая при мягком свете старого абажура, для которых в наше фейсбуковое и айфоновое время уже практически не осталось места. И ещё и поэтому подобное чтение хотя бы отчасти восполняет этот зияющий пробел и доставляет такое удовольствие.
Как и всякую замечательную книгу, закрываю эту с большим сожалением, но несколько успокаивая себя тем, что ещё не раз, даст бог, смогу к ней вернуться.
очень интересно, спасибо
ReplyDeleteСтеллочка, спасибо, что заглядываешь. Всегда радует, что кому-то ещё интересно то, что интересно и важно мне.
Delete